Есть распространенный общественный сюжет, о котором не слишком принято говорить вслух, хотя в работе с парами он заметен довольно часто. Особенно если речь идет о длительных браках. В последние годы его все чаще начинают по-разному подсвечивать и в социальных сетях, и в публичных разговорах, и даже на телевидении есть передача об этом, но дело, конечно, не только в медиа — рядом с нами тоже есть такие истории.

Речь о браках, в которых союз давно перестал быть пространством любви, близости и живого интереса друг к другу, но по-прежнему вполне успешно работает как социальный контракт. Статус «правильной» семьи в обмен на высокий уровень жизни, устойчивость, внешний порядок и те блага, которые удобно носить под вывеской благополучия. Грязное в таких союзах обычно скрыто от общества, но давно известно обоим, и именно на этом молчаливом знании нередко держится вся конструкция.

В подобных браках жена часто знает о похождениях мужа, иногда молча принимает их, а иногда и в явном диалоге определяет вполне конкретную рамку: я не трогаю твою правду, а ты оставляешь мне мой статус, мою роль, мое место в этой системе. Для некоторых женщин это и правда может выглядеть как выигрышный билет, потому что в такой конструкции не нужно встречаться с собственной сексуальностью, не нужно задаваться вопросом, чего я хочу, как реализоваться и на что опираться за пределами брака, не нужно выдерживать тревогу о своей «неправильности», не нужно строить себя отдельно от этой формы жизни. Его грехи всегда будут заметнее, его вина — тяжелее, его падение — удобнее для общественной морали, а значит, можно довольно долго оставаться в позиции той, которая как будто терпела, хотя на самом деле тоже годами выбирала именно такую жизнь.

И все же объяснять такие союзы только деньгами было бы слишком просто, потому что деньги здесь важны, но они являются лишь частью конструкции, в которой отношения удерживаются не одной удовлетворенностью, а еще и качеством альтернатив. Инвестиционная модель отношений как раз показывает, что люди остаются в браке не только потому, что им в нем хорошо, но и потому, что уже слишком много вложено, а все остальные варианты жизни переживаются как более страшные. Если альтернатива — потерять статус, ресурсы, привычную биографию, внешний каркас собственной идентичности и остаться наедине с собой, незнакомой, серой, не проявленной, не реализованной за пределами одной-единственной роли, то даже несчастливый союз может начать восприниматься не как плохой вариант, а как единственно возможный.

К этому почти всегда добавляются ценности, нормы и социальная идентичность: представление о том, что брак надо сохранять, что развод — провал, что хорошая жена терпит, что детям нужен отец, а быть замужем — уже само по себе социальный капитал. Если поверх этого ложатся дети, общий быт, годы привычки и зависимость от образа «семьи», союз начинает держаться уже не на близости, а на силе инерции. Это очень узнаваемый нарратив, почти общественный штамп: семья продолжает существовать во внешнем мире, тогда как внутри она уже стала договоренностью, функцией, способом выживания или способом не встречаться с собственной пустотой.

Именно тогда, когда система в очередной раз входит в конфликтный пик и уже не сохраняется привычным образом, а начинает рушиться, нередко включается понятная психологическая защита: задним числом обесценить чувства или вообще заявить, что их не было с самого начала. Психике действительно проще упростить прошлое до одной морально удобной формулы, чем выдержать амбивалентность и признать: да, я жила в конструкции, которая меня не насыщала, но я не только страдала в ней, я еще и опиралась на нее, пользовалась ею, держалась за нее и годами не выходила из этой игры сама.

И вот здесь для меня начинается не только профессиональный, но и личный нерв. Если глубоких чувств и правда не было с самого начала, если с самого начала стоял расчет на социальную упаковку жизни, это вызывает во мне сильную злость, потому что в такой истории оказываются скошены две судьбы. Любовь может сгореть, закончиться, раствориться в быту, исказиться под грузом обид, усталости и взаимных травм, и это трагично, но по-человечески понятно. Однако если ее не было изначально, остается тяжелое размышление о том, на что вообще способен человек, который годами удерживает такую систему и живет внутри нарастающего внутреннего кризиса.

Распад подобного брака есть крах конструкции, на которую долгие годы опиралась жизнь. Пока существует союз, можно оставаться «супругой» и не задаваться вопросом, кто я вне этой роли. Когда брак рушится, приходится встречаться с собственной невыстроенностью, а это для многих оказывается страшнее любой неверности.

Поэтому, когда такой брак все-таки распадается, наружу чаще всего выносится только одна, морально более удобная версия: он разрушил семью. Но почти никогда вслух не произносится вторая половина правды: я знала, я принимала, я закрывала глаза, я сама тоже выбирала так жить. И в этом месте весь знакомый общественный сюжет начинает трещать, потому что фенита ля комедия: за фасадом жертвенности нередко стояла не только боль, но и участие, не только страдание, но и выгода, не только разочарование, но и многолетнее согласие жить именно так. И если убрать из такого брака деньги, статус, детей, общественное одобрение и страх худших альтернатив, останется только один вопрос: что вообще связывало этих людей все эти годы?

Автор: Екатерина Матафонова, психолог

→ ЗАПИСАТЬСЯ НА КОНСУЛЬТАЦИЮ